***

Тебя, облекающегося в свет, словно в хитон,
сняли с креста Иосиф и Никодим.
В такие минуты уста подавляют стон,
но плач благосердный душам необходим.

Вот, видим Тебя - мертв, наг, непогребен.
На душу ложится неодолимый груз.
Как возрыдаю Тебе, как поднимусь с колен?
Увы мне, увы, сладчайший мой Иисус!

И основанья земли взяла от ужаса дрожь.
И Солнце померкло, увидя Тебя на кресте.
И завеса в Храме разорвана, и пролился огненный дождь.
Как же я сейчас похороню тебя, о Христе?

Боже мой! Как посмею коснуться рукой
Твоего нетленного тела? Какую песнь воспою
Твоему исходу? И плащаницей какой,
Щедрый Господь, как младенца Тебя обовью?

Величаю Страданья Твои, и погребенье Твое,
славлю в песнях Твою добровольную смерть, но в глубине
сердца знаю, что Ты разрушишь небытие,
И в славе немыслимой снова явишься мне.

Марина Цветаева

В час, когда мой милый брат
Миновал последний вяз
(Взмахов, выстроенных в ряд),
Были слезы - больше глаз.

В час, когда мой милый друг
Огибал последний мыс
(Вздохов мысленных: вернись!)
Были взмахи - больше рук.

Точно руки - вслед - от плеч!
Точно губы вслед - заклясть!
Звуки растеряла речь,
Пальцы растеряла пясть.

В час, когда мой милый гость...
- Господи, взгляни на нас! -
Были слезы больше глаз
Человеческих и звезд
Атлантических...

 Чуши прекрасной, слезинки ребенка в блюдце, молоды были когда-то, потом не так, из поминальных списков к себе вернуться и на окно повесить сушиться мак. Что тебе снится? Помалкивать Эвридика в целом научена, так иногда, всплакнет, смотрится дико, тогда полюбила фрика, в девятом кругу опять головой об лёд. Ей приносили тогда шоколад и крупы, рижские шпроты на Сретенье, так везло, и колокольчики медные от Гекубы, стыли уключины, билось о лёд весло. Было почти вот так, как тогда в Месхоре, когда оглянуться можно бы, но нет сил, он уезжает, она выживает вскоре, каждый простил, но только забыть просил. Кто они все, что за каждым идти бы следом, потом возвращаться в свой мертвый пансионат, Томаса М. пересказывать за обедом – в девятом круге каждый послушать рад себя, самого себя кромсая, лелея, оставляя ножницы в самых видных местах, себе сестра милосердия и Лорелея, Горгона с зеркальцем, постпубертатный крах. Всё человеческое слишком – Богу, кесарю, Крыму, ликероводочному спасению на воде. Он обернется – тебе разыгрывать пантомиму о нежелании вернуться в свое «Нигде», чтобы мучительно стало зрителям и прохожим, звезде Лучезарной и лечащему врачу, которому ты говоришь: «Я рожден хорошим, но оставаться таким не совсем хочу.» А каким мне быть еще, выясню, вот полдела, некалорийное тело, оскоромленная душа, я тебе снюсь по праздникам, я тебя не хотела, но всё равно истлела, на приговор спеша. Можешь теперь оборачиваться, сколько душе угодно, читать стихи кустарникам, девушкам или мхам, я теперь, может быть, от всего свободна, чуши прекрасной своей никому не дам, чаши прекрасной своей со своим крюшоном, свои нейролептики и колокольчик глухой, а могли бы мы встретиться где-то во времени оном, и была бы я максимум только твоей снохой, и сидели бы мы за столом и читали Делиля, и, отчизну свою без труда в сорок дней полюбив (остается ее нам теперь вот зеленая миля, корешок восприятия, солнечный Маунтолив). Можешь теперь оглядываться, каждый раз узнавать, внове все эти изгибы печени, перечницы в руках, или вот мне не откажут в еде и крове, и уголки загибаются в уголках. Или вот мне не откажут во мне лишней, или оставят себя обихаживать, контур свой каждый день проявлять твоей лавровишней, чтобы опять казаться себе живой.